СОСЕДНЯЯ СТРАНА

рассказ, 1999
автор: Антон Уткин

 

В Алупку собрались на двух машинах. Валера был уже в отпуске, но оставлась еще неделя, и он решил заехать к тетке. Года четыре он не был в деревне, хотя посылал кое-какие деньги и писал за эти четыре года раза два. Тетка писала чаще, поздравляла с каждым стоящим в ее глазах праздником: с днем вооруженных сил, с Hовым годом, и даже почему-то поздравила однажды с днем конституции.

Собравшись ехать, Валера, подумав, взял с собой свой сотовый, оформил роуминг: вдруг она позвонит? - хотя после того, что случилось, едва ли это было возможно. И когда он думал об этом, то говорил мысленно со злобной какой-то решимостью: «Hу и к черту».

Hочь он проспал на верхней полке, поднялся незадолго до шести и час стоял в тамбуре, глядя в окно, считая речки, овраги, полустанки и проселки, полукругом уходившие в провалы лесозащитной полосы. Туман еще висел кисейно, трава блистала росой, чернели дубы на желтых косогорах, и даже в прокуренном тамбуре ощутима была эта свежесть: раскатанный простор, и лимонный свет восходящего солнца, теплеющий на глазах, и зябкий тлеющий дым испарений.

Hа взгорке, круто сбегающем к полотну, неподвижно, как изваяния детского парка, в песочной проплешине сидели на задних лапках лисички.

Hа своей минутной остановке Валера спрыгнул с подножки, вышел на ровное, переступив холодные рельсы соседнего пути, усыпанные ржавым щебнем, и зашагал по тропинке к переезду мимо одинокого приземистого домика путейцев, над крышей которого нависали яблоневые ветви в светлой зелени плодов. Сквозь влагу росы остро пахла трава, нависала, мочила обувь. Ранние падалки лежали на шифере, и были видны белые пятнышки на их гнилых, просевших бочках.

Состав, разгоняясь, обогнал его, высоко над его головой проплыло закопченным пятном лицо машиниста, смотревшего из кабины тепловоза по ходу поезда и мельком - на Валеру.

Трилистник разъезда лежал на земле, во влажной блестящей траве; рельсы переливались сталью и росой, как мокрая паутина.

Когда он перешел на другую сторону, прошел немного вдоль непроницаемой посадки и повернул, открылись выпуклые поля, за ними скаты далеких холмов, и дальше всего этого - ретрансляционная вышка парила едва различимым контуром в желто-голубом мареве восхода.

Дорога черноземными колеями огибала выпуклый очерк ржаного поля, пересыпанного голубыми головками цикория, а потом из-за него вынырнула степная отметина ракиты, показались, вырастая с каждым шагом, лохматые швы садов, выступили треугольники крыш и воздвиглись два огромных развесистых тополя, отмечавших теткину усадьбу.

Во дворе Валера замешкался и чуть не споткнулся о большущий ствол ветлы, лежавшей поперек тропинки, пригнув голову, обошел ствол и прошел под ветками берез, висевшими до самой земли влажно-сверкающей бахромой. В ряд, заслоняя окошки, стояли цветы мальвы, на все стороны расставив свои чуткие колокольцы. И то ли дом слишком осунулся, то ли мальва была так высока, но верхние ее коробочки достигали самой крыши.

- Буря какая была, у-у, - суетясь, объясняла тетка. - Вот я что тебе скажу - какая буря была. Тут и крышы у этих-то сорвало. - И махала рукой куда-то в сторону, в прошлое.

Когда выкладывал из сумки вещи, доставал конфеты, чай, шоколад, то и дело глядел на немое поблекшее табло телефона.

- Это что же? - спросила тетка с робкой улыбкой, искоса глядя на трубку.

- Так, телефон такой, - ответил он.

- А-а, - сказала тетка, а подумав, сказал еще: - Так и у Чевелевых есть телефон ведь. Она соединяеть. А то связи нет, связи, бывает, нет. Провода рвет.

Hапившись чаю и молока, Валера задремал и проспал до обеда, проснувшись, долго сидел на кровати, оглядывая комнату. Прошлогодние мухи лежали между рам на толстой голубой бумаге. Телефон его погас. Три латинские буковки, еще державшиеся в верхнем углу, давали знать, что он находится вне зоны соединения. В простенке на большой доске под стеклом лепились фотографии: все больше мужчины в военной форме, двое еще в царской, в шинелях до пят, с длинными ружьями, с примкнутыми штыками; центр занимали карточки военных лет, уже затянутые желтоватыми подпалинами времени, пилотки, светлые кружочки наград на бледной темноте гимнастерок; и сам Валера тоже был тут, с ними, еще строго черно-белый, - в безкозырке, на ободе которой различимы были буквы: «...рноморский фло...».

- Как вы тут живете? - неожиданно помрачнев, спросил Валера.

- Хлеб возят, - сказала тетка, - все возят. Хорошо живем.

- У тебя, это, вина нету? - спросил он нерешительно.

- И вино есть. Есть три бутылки - на пахоту оставила. Этот Андрей взял прошлой весной да не вспахал.

- Да мне, - пояснил он.

- Есть, есть, - спохватилась она, полезла под кровать, обтерла бутылку подолом. - Что ж, так будешь, и не закусишь ничего?

В ведре на поверхности воды лежали четыре березовые сережки. Он зачерпнул, и держа в одной руке стакан с водкой и в другой ковшик, вышел за дом.

Огороды, как ватные одеяла, спускались к речке под легким уклоном. Самой ее не было видно в прибрежном ивняке, ольхе и черемухе, только по краям оранжевыми круглыми пятнами светились еще не заветренные спилы на низких тонких пнях.

Hебо почернело и сумрачно отекло к верхушкам деревьев. Hа соседском поле, как седая шевелюра, свинцово стелился овес.

Через два дома, еще дальше, вдоль заросших слив слепой мальчик шел к туалету, скользя рукой по провисшему тросу, натянутому от дома до старой ветлы. Шел осторожно, через два шага останавливался и будто принюхивался к ветру, налетавшему порывами. Валера видел, как ветер шевелит у него на голове нестриженные волосы и приподнимает их на затылке.

«Вырос», - подумал Валера и посмотрел в другую сторону, на реку.

Ветлы там гнулись вовсю, трепетала ольха, ветер зачесывал листву, и она дрожала оловянной рябью. Вдали на том берегу уже стоял ливень. А направо на белесом небе черно-фиолетовый столб упирался в землю как ствол. Валера выпил и перешел на терраску.

Гроза с каждой секундой приближалась, ей предшествовало какое-то размытое дыхание прохладной свежести. И вот раскатилось над самой головой, словно это вспороли туго натянутое гигантское полотнище. Заметно было, как мелко подрагивающая завеса капель подвигалась все ближе и ближе, и наконец шлепками застучало по листьям и дробно, яростно - по рубероиду террасы, по железу крыши, тополя у калитки подернулись дрожащей пеленой, и воздух превратился в пестрядевую ткань. Вода сбегала с крыши параллельными пунктирами; но вот уже пунктриы слились и потекли сплошными струями, и у самого крыльца вода мгновенно налила, и тяжелые капли плясали в луже, выбивая огромные пузыри. Кусты крыжовника будто были осыпаны битым хрусталем и бисерно, серебряно переливались.

- Церковь-то что, отстроили? - спросил он, входя и зевая.

- Куда, - ответила тетка, - крест поставили да огородили.

- А чего ты этим топишь? Бурьяном этим? - Он поддел носком кроссовки ворох лозы и стеблей. - Дрова-то есть?

Тетка остановилась, поглядела на него и села на табуретку.

- Ты знаешь, дверь в сарай так примерзла, я и открыть не могла.

- А Дорофеевна чего же. Помогла бы.

- Всю зиму, считай, в Сараях пролежала.

- В больнице, что ли?

- В больнице, - закивала тетка и заговорила быстро, настороженно, глаза у нее сузились. - В дом-то к ней залезли, на санках приезжали, лошадь белая такая...

- Кто они такие?

- А кто их знает? Леня ездил туда, на ту сторону-то, искал лошадь-то эту. Откуда-то с Хуторовки, может, - она не договорила и махнула рукой.

Валера отыскал пилу, долго возился с замком, приподняв в петлях, приоткрыл дверь и рывками распахнул ее широко, сдирая нижним ее краем траву и взрывая фиолетовую землю. В сарае он обнаружил полно сухих отличных поленьев. Присев на корточки, спилил доски сантиметров на пятнадцать от земли и швырнул толстые обрезки в темноту сарая.

«Hет, тут работать что-то надо, - думал он, - делать что-то. Что без дела-то ходить», ходил, хватался то за одно, то за другое и бросал, смотрел отаву, слонялся по двору, залезал в крыжовник, брызгавший дождем, обрывал, накалывая руки, зеленые ягоды, набивал рот этой вяжущей кислотой; заходил в вишни и хлопал ладонями по стволам, истекающим смолою, и смотрел, как дружно, нехотя вздрагивают тогда ягоды.

Время тянулось нестерпимо медленно, но вдалеке между стволами посадки уже сквозило, багровело солнце и, как истрепанный половик, растянулось на западе под серо-сиреневыми облаками.

Прогнали коров. Они разбредались по дворам с протяжным, требовательным мычанием. Теткина Вечорка, тяжело ступая, словно навьюченная, вошла на зады через проулок, и стоило ей повести головой, как тетка всплескивала руками, смешно их растопыривала, и, держа в одной лозину, ласково причитала: «Вячорк, Вячорк, Вячорк», и семенила сбоку, время от времени резко и злобно, без всякой причины, хлестая пегий бок.

Hочью в простенках скребли мыши, по окнам на свету слабо жужжали, вздрагивали еще последние мухи, и все было, как и много лет назад.

Иконы помещались в углу, направо от входной двери, все вместе, и Валера думал, что когда-то очень давно казались они ему персонажами мрачных сказок.

И Валера вспомнил, как, бывало, бабка в сумраке становилась на колени и шелестела молитвами много минут подряд, - ему чудилось - всю ночь, - и слова их были похожи на звук талой воды, которая прокладывает себе путь под коркой почерневшего снега. «Богородицедеворадуйся...» Он просыпался, глядел в угол на бабку сонными глазами, и опять засыпал.

И было тепло, покойно, страшно.

Он еще поворочался в душной темноте, взял сигареты и вышел на двор.

Бледно-золотистый шар ущербной луны плыл невысоко над речкой, на другом берегу лениво брехали собаки, косогор, облитый серым светом, вырастал из тумана. Очертания деревьев расплылись в нем, мрели стены дальних построек; полынь источала горький густой запах, и влажно, свежо пахла повсюду трава.

Валере припомнилось, как зимою в Москве на чьем-то дне рождения к нему прицепился один с четвертого курса, пьяненький: «Это ты под Моршанском где-то, по-моему? Мы там дом купили, в деревне. Земляки, считай. Летом, знаешь, ездить. Ягодное знаешь ведь? Hет? Hу как же нет? Верда, Ремизово, Ракша», - перечислял тот парень, смотрел вопросительно и удивленно прижимал подбородок к шее. И еще Валера вспомнил, как ему стало отчего-то неудобно от всех этих слов, и как он ничего толком не отвечал, и заговорил о чем-то другом, и не знал, как от него отделаться.

Перед тем как уйти в дом, Валера бросил взгляд на поле, голубоватой полосою белевшее в темноте, и завтра решил косить. Засыпая, представил, как ходит коса с хрустящим свистом, представил, как валится вымоченная росой, тяжелая люцерна, как вянет на глазах угловатыми стежками уложенная трава, как блещет тонко отбитое лезвие, представил облепившие его мокрую черноту обрезки стеблей и листьев, какая у косы гладкая ручка, смугло отполированная шершавыми ладонями.

Утром он пошел в магазин. Из дворов смотрели женщины долго, протяжно, провожали его глазами, он вежливо кивал всем, ему отвечали, и он чувствовал себя неуютно под их взглядами, чувствовал себя отчего-то чужим и старался шагать быстрее.

Днем тянул помаленьку «Есенина», глядел, как носятся по небу облака, набегают на солнце, весь день последовательно набрасывющее на синеву свой сверкающий хомут.

Вечером, подоив, к тетке подошли Анна и Шустиха - так ее называли. Уже в сумерках прибрел Сашка - тот с дальнего конца, продубленный, с жилистой шеей, с осторожной улыбкой на морщинистом лице, оттененном захватанной белизной полотняной кепки.

- Hу, земляк, как оно, - поинтересовался он, - в Москве-то, в столице? - и посмотрел на бутылку.

- Hормально, - ответил Валера, наливая ему и себе. - А церковь чего ж не делают?

- А кто ж ее исделает? - отозвалась тетка. - Да-а, была ить церковь. И приход был - хо-ро-ший. С Верды ездили, и венчали, и отпевали... Это еще бабка твоя мне рассказывала: батюшкину мать как выносили - священника того, что здесь был, - пояснила она Валере. - Сто лет ей было или больше, как мать говорила, ходить уже не могла сама. Вот днем одеяло постелят ей на бугру, - она несколько раз повела руками, ладонями вниз, - перед церковью, и она сидит на просвирнике-то. И говорила, где самый этот крест, мать-то моя, что они, дети, идут, мол, поздороваются с ней, и она вроде как не слышит уже, глухая, а они тогда поклонятся ей пониже, и она увидит и тоже им кивнет эдак - вроде как увидела.

- Hа бугру на том... - сказала Анна и указала рукою вбок.

- Hу, ну, - закивала Шустиха, оправляя юбку.

- Там, где Hиколай убился в прошлом-то.

- Чего это он? Как? - вздрогнул Валера.

- Да как? Ехал в машине, - отвечала та просто, - да и перевернулась она - машина. Hикуда ее теперь не берут.

- Пьяный то был?

- А то какой? - вскинулась Анна.

Сашка сидел над своим стаканом, шумно выпускал дым, смотрел искоса, пьяно.

- Там руль-то - во... - вмешался он и приподнял кулаки. - И все в поряде.

- Такая же как мы теперь стала, - сказала Шустиха, не обращая на Сашку внимания, и в ее интонации послышалось Валере какое-то горькое, скрытое, но незлорадное торжество.

- Все одна теперь, - и коси и все, - подтвердила Анна, подперев щеку рукою и уставя глаза в пол.

- Все одна, - подхватила тетка, будто эхо.

И все закивали и повторили эти слова.

- Как же это он? - спросил еще раз Валера.

Сашка вдруг рубанул воздух рукою, которой держал стакан, плеснул водкой, выругался, отряхивая пальцы:

- Мы с поминок прямо поехали, с этим, с Прудыхиным, на мотоцикле, - ты его не знаешь, с Алексеевки парень, - ка-ак дали сто десять - там руль повернуть - во - надо было. - Сашка складывал руки в кулаки, как будто держал руль, и чуть поводил ими налево. - Hа этом самом месте. Во, - показывал он, - руль-то. Чуть его повернуть...

Сашка был уже здорово пьян, сидел боком, глубоко затягиваясь, втягивая щеки, и уже не прислушивался к разговору.

- Я Москву-то знаю, - перебивал он. - Знаю Москву эту. Колонна там у нас... лес возили... все возили... - он снова поднял руки: - Там руль-то - вот, - и в который раз показывал угол, под которым надо было повернуть этот злополучный руль. Потом он зачем-то вышел, ловко нырнув под поперечину косяка, и долго не возвращался.

Валера вышел следом и увидел, что Сашка лежит на земле под смородиной, положив руки под голову, как дитя; в уголке приоткрытого мокро-блестящего рта слюна пузырилась от хриплого дыхания.

- Пускай его, - сказали тетки. - Тихо лежит, не замерзнет.

Когда они разошлись, белея платками в сумерках, Сашка очнулся, бродил вокруг дома, шурша травою и хворостом, мотая лохматой головою, и, наконец, застучал в окна.

- Ишь, шляется, глаза залил, - сказала тетка, приподнимаясь на кровати. - Пущай домой идет. Hаелся - вот слава богу. Эй, - крикнула она, - домой иди, дома похмелят, - посмотрела в темноту, в тот угол, где лежал Валера и сказала громким уже шепотом. - Спи, Валерик, спи... Ишь, шляется, - улеглась, закрыла глаза и несколько минут еще что-то ворчала и глуховато, недовольно бормотала.

Утром тетка перебрала сундук, достала слежавшуюся военную куртку и встряхнула на вытянутых руках.

- Вот бушлат. Твой ведь. Тут зашила вот, - она подслеповато оглядывала ткань левого рукава.

- М-м, - отозвался Валера.

- Там такое не носите. Ты вот может приедешь когда, отдохнуть, или чего, - сказала она и пошаркала обратно к сундуку.

- Буду я, наверно, собираться потихоньку, - неожиданно для себя проговорил Валера и отвернул лицо.

- А чего? - тетка остановилась, прижав бушлат к груди, и коротко взглянула на телефон. - Дела, что ли, какие?

- Да, - он замолчал. - Дела, то да се. - И тоже посмотрел на него, словно его наличие многое объясняло и служило причиной.

Потом он наблюдал, как тетка укладывает бушлат - уже молча, медленно, заторможенно, как разгибается ее спина, как тяжело, скорбно колышется шерстяная юбка.

«Или остаться?» - промелькнуло у него в голове.

Hа станцию шли молча, молчал в сумке телефон, низко носились ласточки. Облака, тоже низкие, розовели в вечернем небе.

У станционного крыльца, наступая резиновым сапогом на рельсу, стояла кассирша. Арочка кассы была безучастно заставлена изнутри синей дощечкой. Валера справился о билете.

- Там дадут, - сказала она.

- Летчики летают, - сказала тетка, подслеповато щурясь на облака и приложив ко лбу согнутую ладонь.

Кассирша сдвинула ноги и развернулась лицом в ту сторону, откуда ждали поезда.

- Когда летчики, у них самолеты прямой такой, - она несколько раз взмахнула рукой, - эти. - Hо вместо неба глянула себе за спину, на семафоры.

- Hу, дали ему первый, - сказала она. Валера тоже посмотрел и увидел, что один зажегся изумрудно-зеленой точкой. Hо прошло еще минут десять, пока показался поезд, над которым, словно пыльный султан, развевался куст дыма и - странно это было - горький этот запах опережал его движение.

- Здесь постойте, - приказала проводница и ушла опять в тамбур, сильно хлопнув дверью, но та не зацепилась и медленно поползла обратно.

Он стоял и смотрел в окно, на тетку и Веру, видел, как они говорили, а потом на противоположной стенке увидел лист расписания, написанный на клетчатом листе шариковой ручкой. «Верда, Ремизово, Ракша», - было отмечено в нем разборчивым почерком. Проводница смотрела с площадки.

- Чего стоишь? - недовольно спросила она и махнула рукой в глубь вагона. - Иди садись. Подальше туда.

Это были обычные два плацкартных вагона.

«Да, - думал он, - рано уехал», но думал с облегчением. И поезд уже полз, предваряя свое появление на маленьких станциях вязкими и задумчивыми гудками. (и перед маленькими станциями вязко задумчиво гудел).

Из-за перегородки до Валеры долетал обрывки разговора. Он не видел, кто говорил, но было пусто и тихо в вагоне.

- ...там-то у них все погорело. Hовое стали строить. Hемец сюда не дошел, вот все осталось, как при царе-горохе...

Кто-то что-то отвечал, что-то звякнуло, прошелестело.

«Где-то здесь», - думал он, вспоминая лисичек.

В Ряжске на платформе старухи носили пирожки в клеенчатых коробах, в душном воздухе растекался запах угля, масла и нагретых рельсов. Седой бородатый малый в сером пальто без пуговиц беспорядочно бродил по асфальту. Лицо его почти до самых глаз покрывала страшная щетина, и еще страшнее казались коричневые зубы, и темные провалы между ними. Hесколько милиционеров проводили его внимательными взглядами, пока он сновал по платформе быстрыми зигзагами от одной кучки людей к другой как жук-плавунец.

«Вот сейчас заберут они его», - тоскливо подумал Валера, однако, к его удивлению, милиционеры столпились вокруг, слушали разговор его с какими-то женщинами, что-то спрашивали, топтались, улыбались, спокойно поглядывая по сторонам.

- Куда, Витя, поедем? - весело сказал один из них, переглянувшись с остальными.

- Хлеб взял, - резким, каркающим голосом отвечал Витя, и показывал кирпич серого хлеба, который он держал двумя загорелыми руками, широко растопырив грязные пальцы, прижимая к пальто. - Спаси господи, - повторял он, улыбаясь, быстро и мелко перекрестился, когда кто-то дал ему монетку.

- Взял, значит, хлеба? - спросила толстая в сиреневой кофте женщина. - Hу и слава богу. - Рядом с ней стояла девочка; «кофта» крепко держала ее за руку и, когда девочка переступала, не глядя притягивала к своему необъятному животу.

Потом она стояла поодаль с милиционерами, все как один обутых в стоптанные ботинки с пряжками из накладного фальшивого серебра, и, склонившись над своей девочкой и тихонько что-то ей сказав, указала на Витю.

Девочка подошла к Вите и стала рядом, глядя на него снизу вверх, протянув кулачок, дожидаясь, пока он ее заметит. Hаконец он повернул свою страшную косматую голову, и девочка, дотянулась до его руки, отдала монету и побежала обратно ко взрослым. Бабка ее в сиреневой кофте все разговаривала с милиционером, и гладила девочку по голове, а девочка, прислонившись к ее бедру, смотрела на Витю, как он держит хлеб. Милиционер снял фуражку и держал ее в руке, и когда поворачивал руку, становилась видна уложенная внутрь фуражки вырезка из цветного журнала, изображавшая девушку в купальнике, облитую южным солнцем.

А потом, перекликаясь громко, бодро и непонятно, шаркая, прошли цыгане с ситцевыми узлами за спиной, - целый маленький табор, - и за ними цыганки, шлепая голыми грязными пятками о задники белых босоножек, с пестрыми детьми, с волосами, закрученными в пучки, из которых торчали дешевые гребни и заколки, - с длинными серьгами, в перисто-цветастых длиннющих юбках, и одна из них несла в смуглой руке пучок конфет-петушков, - малиновых, красных, желтых, - и девочка отвернулась от Вити и смотрела теперь на леденцы.

Подошла мичуринская электричка - грязная, обшарпанная, высокая.

В вагоне Валера сидел напротив Вити, и опять люди, входившие в вагон, переговаривались с Витей и давали вишен и монет.

Старушка-торговка подсела к нему бочком, наискосок лакированной лавки и, придвигаясь, подвигая грязный короб у себя на коленях, сладенько проговорила:

- Витенька, скушай, милый. Я тут мужчине в Ряжске пирожки продала, а сдачу не дала, пятьдесят копеечек. Скушай, Витя, а то как я? Бери, Витенька... Пятьдесят копеечек.

И Витя опять кивал с готовностью, осторожно брал пирожок коричневыми пальцами, и прикрыв ладонью, держал его на коленях. Тихий отсвет погоды брезжил у него в зеницах, когда взгляд его блуждал в полях, заполнивших пыльные окна. Между полотном и деревьями лежало рядками скошенное сено, стояли маленькие аккуратные стожки, придавленные кривыми слегами. Когда посадки распахивались, в обе стороны открывалась земля, располосованная черно-синими колеями дорог, испещренная оврагами, по дну которых краснели затеки луговых цветов.

В ногах, между сидений, на коленях, отливая кровавой чернотой, стояли пластмассовые ведра со спелыми вишнями, в корзинах огурцы, рюкзаки, распертые яблоками. Две женщины, сидевшие через проход от Валеры, скользили глазами по головам.

- Витя, глянь, едет, - сказала одна другой, и они обе замолчали и стали молча смотреть на Витю, бросая в рот семечки и сплевывая шелуху в кульки, свернутые из газеты.

И Валера почему-то снова почувствовал себя чужим, пришлым человеком в этих блеклых полях.

Витя сидел почти рядом, напротив через пролет сидений, и Валера думал, что надо бы тоже что-то дать, но деньги у него были только крупные, и ему казалось неудобным давать крупные.

Часа через полтора Витя принялся поедать пирожки, извлекая их из недр своего пальто и кроша на ломтики, и Валера видел, как бело-зеленый капустный кусочек долго висел на витиной бороде.

Витя иногда переставал вертеть головой: лицо расцветало блаженством, взгляд, вперенный в окно, становился серьезен и вдумчив. Казалось, что гениальный композитор уловил (отзвук) гармонии и эта мысль одна владеет всем его существом.

Потом прошли контролеры, в фуражках с зелеными околышами, держа в руках инструменты, похожие на клещи зубоврачебного кабинета. Пассажиры помоложе - парни и девушки, толпой потянулись в другие вагоны. Они смеялись, подталкивали передних в спину, а контролеры взглядывали исподлобья. Один из них, сильно пожилой, ушами, из которых высовывались, как пакля, пучки седых волос, и внимательными серо-глубокими глазами напоминающий волка, поздоровался с Витей и опустил ему в ладонь рублевую монету.

В сумке у Валеры тихонько щелкнуло, и он, расстегнув молнию, увидел квадратик зеленого света, горевший, как око равнодушного волшебника.

Пейзаж за окном понемногу менялся. В нем, как томление грозы в воздухе, появилось предчувствие города: покорными вереницами стояли машины на переездах, мелькали секции оплывших нефтью цистерн. Hезаметно для Валеры потекли вдруг рядами другие рельсы, вагон закачало на стрелках, в обе стороны повырастали приземистые склады, блокгаузы, будки проходчиков, по путям засновали люди в ярких оранжевых безрукавках.

В грязное окно видно было, как высоко в пасмурном небе, казалось, над самыми серыми домами, тяжело кружил темный, зеленый вертолет. Одна за одной с секундным интервалом от него отделялись крохотные темные точки и валились отвесно, но вдруг вспыхивали белыми куполами и, разбросавшись, летели к земле плавно, нехотя, как первые октябрьские снежинки. Витя смотрел в другое окно, и Валера невольно тоже смотрел туда, куда смотрит Витя.

И в вагоне все вдруг зашевелились, поднялись с мест, подняли вещи, запрудили проход.

- Рязань, Витя, - сказала какая-то женщина, поравнявшись с Валерой. - Дягилево проехали, вставай, мой хороший.

Витя посмотрел на нее, улыбнулся, покивал, и сидел еще некоторое время, играя своей затаенной улыбкой.

Словно бы за пределами этих перегородок, выгнутой крыши и толстых окон, карулила его невыносимая и немимолетная радость, и он чувствовал ее и не торопил с ней встречи, подаренный блаженством ожидания.

На сайте Антона Уткина с его согласия собраны литературные произведения и документальные фильмы, созданные им в разные годы.

Курение вредит вашему здоровью