Интервью Антона Уткина Сергею Шаповалу. 1999

МОЛОДОЙ ПИСАТЕЛЬ ОКАЗЫВАЕТСЯ В ТУПИКЕ, ПОТОМУ ЧТО НЕ ХОЧЕТ НИКОГО КОПИРОВАТЬ

- Антон, в советское время исторический роман

выполнял несколько функций: в романах Окуджавы в уста героев вкладывались всякие вольнодумные рассуждения, актуальные и для советской жизни. Были романы-приложения к курсу истории. По поводу вашего «Хоровода» остаётся вопрос: зачем?

- В советское время право писать об истории

взяли на себя филологи. Для этого были основания: история была идеологизированной дисциплиной, выход за рамки идеологии был просто невозможен. Вторая причина заключалась в том, что интерес нашего общества к истории и историческим романам традиционно был связан с именами наших культовых фигур – Пушкина, Лермонтова, декабристов и так далее. Поэтому историческая романистика в значительной степени произрастала из окололитературной исследовательской среды – Тынянов, Окуджава и прочие. К тому же эпоха 20-30-х годов прошлого века никак не мыслилась без декабристов, создавался обязательный контекст, в который попадал любой писатель. Я занимался этим периодом, для меня главным открытием стало то, что я посмотрел на ту жизнь,

как просто на жизнь: люди жили, о чем-то заботились, умирали. В одной мемуарной книге я обнаружил, как восприняли в московском свете весть о восстании декабристов: в салоне обсуждают, как кто-то проигрался в карты, как кого-то забрали пьяным, и между делом рассказывают, что в Петербурге какие-то злодеи покусились на государя. В уста одного из героев романа я вложил фразу: «История – это не отсеченная голова короля, этот просто плавное течение жизни». Ждя меня было важно вчувствоваться, вжиться в эпоху. К тому же я хотел свои жизненные ощущения отлить в литературную форму, поэтому роман можно считать и автобиографическим. 

     - А литературная составляющая была в вашем замысле? 

   - С этим очень интересно. Последняя вещь, которую я прочитал в толстом журнале, был «Остров Крым» Аксенова. Я тогда учился в университете и не очень хорошо знал состояние нашей литературы, читал то, что попадалось. Самое же сильное литературное впечатление за последние лет пятнадцать для меня связано с именем Юрия Казакова. Мне в армии попала в руки книжка его рассказов, которая неизвестно как оказалась в бессарабских степях, где я служил. Меня поразила эта книга, ничего равного с тех пор я не встречал. Это та литература, которую сейчас все ищут с фонарями… То, что стали публиковать в 90-х (обычно это были вещи с выхоом в пародийность и фарс), мне казалось недостойным русского языка. Мне подумалось: почему бы не написать роман, воплощающий народность нового типа? У нас опубликованы «Рукопись, найденная в Сарагоссе», «Имя Розы», а русского аналога нет. Так я тогда думал. Получилось ли что-нибудь, можно будет сказать через много лет.

- В ваших первых вещах присутствует ярко выраженный элемент стилизации. Скажем, после нескольких

страниц «Свадьбы за Бугом» возникает не то что тень Гоголя, а его портрет…

- Действительно, эти вещи включают стилизацию О них писали и как о произведениях стилизаторских, и как

произведениях постмодернистских. Все эти элементы присутствуют, но нет ответа на вопрос, что получилось. «Хоровод» постмодерничен, но это не постмодернизм. Он стилизаторский, но это не стилизация в чистом виде, он реалистичен, но это не реализм. Я рассматриваю его как свою удачу: мне, как алхимику, удалось из неких элементов создать новый сплав. Тенденции современной русской литературы здесь никакого влияния не оказали, потому что я их просто не знал… Что касается «Свадьбы за Бугом», у меня есть, может быть, не очень хорошая черта: я легко подпадаю под обаяние какого-либо писателя. Когда я задумал повесть на белорусском материале, естественно, я нахоился под обаянием Гоголя, подражал ему. Эта повесть – в гораздо большей степени стилизация, чем «Хоровод», я с вами согласен… Когда я написал «Свадьбу за Бугом», я в первый раз зашёл в тупик. Второй тупик оказался передо мной, когда я написал роман «Самоучки». Здесь другая проблема, поскольку от стилизации я ушёл совершенно. Потом я стал писать рассказы, написал два десятка и опять пришёл в тупик – рассказы вроде напоминают Чехова. Материал современный, язык мой (его узнают), но влияние чувствуется. Передо мной сейчас стоит серьезный вопрос: куда идти дальше? Что писать, если вообще что-то надо писать? Для меня это очень серьезно, ведь я никого не копирую, мои вещи абсолютно самостоятельны, просто они находятся под неким влиянием.

- Но ведь вы оказываетесь вторичным. Хочется ещё раз задать вопрос: зачем в конце XX века писать вещи, 

навеянные Гоголем или Чеховым?

- С одной стороны, я считаю себя вторичным, но с другой, я таковым не являюсь: источника романа

«Самоучки» не существует. Мне кажется, что в «Самоучках» я вторичность преодолел.

- Попытка писать о сегодняшней жизни очень рискованна, реальность гораздо интересней. Как вы

оцениваете «Самоучек»?

- Как неудачу Мне не дались некоторые сцены, возможно, надо было даже изменить их смысл. Я бы сравнил

роман с немного разбавленной водкой – забирает, но все-таки не 40 градусов…

- В какой мере роман реалистичен?

- Наполовину он выдуман. Но я обрабатывал реальные истории. Недавно я ехал в машине и увидел

объявление на светофоре: «31 иностранный язык за рулем вашего автомобиля», то есть учителя можно возить с собой по делам, а в промежутках заниматься языком. Я рад, что мне удалось вычленить ситуацию, которая сейчас продолжает развиваться. И все-таки я недоволен. В романе есть цельность, передано ощущение времени, но это не монолит, в нем есть трещины.

- Одна из возможных оценок вашего творчества – «пробирочная проза». Вы уверены в адекватности вашего

восприятия и описания внешнего мира и человеческих отношений?

- Я отношусь к тому разряду писателей, которые изучают мир через себя. Поэтому в ситуации, когда мой

личный опыт исчерпался, а особенности моей личности превратились в особенности моих персонажей, я не могу исключать возможности, что что моя литературная деятельность и закончится – мне неоткуда будет черпать. Тупик, в котором я оказался, в значительной степени связан с этим обстоятельством. Не смогу больше писать – что же делать, владение пером поможет писать письма. Что касается адекватности восприятия жизненных ситуаций, то, коль скоро есть хоть один человек, способный совершить поступок, который совершил мой герой, значит, ситуация реальная. И даже если такого человека нет, это не значит, что ситуация невозможна – такой человек может появиться. Меня интересуют не столько типажи, сколько частные случаи. За последние годы я сделал один литературоведческий вывод: типаж перестает быть интересным. Средства массовой информации развились настолько, что сняли проблему с типажами. Раньше считалось, что правда искусства отлична от правды жизни. Сейчас, как мне кажется, это разделение не действует. Например, эпизод, когда Настасья Филипповна бросает деньги в камин, мягко говоря, условен. Вообще, когда читаешь Достоевского, возникает ощущение, что реальность находится не в фокусе. 

           - Вы допускаете, что оставите писательство навсегда?

     - С одной стороны, я, как человек причастный, задумываюсь о путях литературы. Если у нее есть дорога, значит, нужно эту дорогу найти и просто идти по ней. Тем самым ты, грубо говоря, литературу «потащишь». В этом случае, конечно же, я писать не брошу. Если такой дороги не обнаружится, то я не смогу позволить себе скатиться в эпигонство и штамповать, как многие сейчас делают, тома бессмысленных произведений, которые уже явно, без всяких оговорок вторичны. Это, по-моему, недостойный путь…

 

«НЕЗАВИСИМАЯ ГАЗЕТА». 06.07.99

На сайте Антона Уткина с его согласия собраны литературные произведения и документальные фильмы, созданные им в разные годы.

Курение вредит вашему здоровью